Архив блога

06
Май 2010

психодиагностика

Автор: admin

Как уже отмечалось, психодиагностика находит применение прежде всего в работе с людьми, дает нам ответы на поставленные конкретные вопросы. Например, какова вероятность, что уволившийся проявит себя положительно на другой работе, кого из кандидатов можно утвердить на соответствующую должность, какие способности и черты характера кандидатов могут стать причиной постоянных конфликтов работника с сослуживцами или с руководством? Таких вопросов при работе с людьми возникает много. Ответы на них становятся предпосылкой принятия правильных решений и квалифицированной оценки личности каждого работника.

Все задачи, стоящие перед психодиагностикой в области производства, можно разделить на несколько групп. Одна из них — определение психической производственной работоспособности.

В эту группу задач входят: а) отбор и расстановка кадров; б) отбор резерва кадров; в) подготовка работника к труду.

Психическая производственная дееспособность

Выделяя три вида задач определения психической производственной дееспособности с помощью психодиагностических методов, мы исходили из факта постоянного технического развития производства. Повышение уровня механизации и автоматизации производственных процессов и всей жизни вообще облегчает труд, поскольку усугубляются физические нагрузки. Однако при этом повышаются требования к психике человека. Усложнение производственной деятельности проявляется прежде всего в том, что возрастают требования, предъявляемые к вниманию человека. Ускорение темпов труда  повышает  требовательность    к    быстроте    реакций    человека. По-новому ставится вопрос об умении принятия решений. Для работы с повышенным уровнем нервно-психического напряжения требуются люди, которые могут справляться с подобной нагрузкой без ущерба для здоровья и без сбоев в производительности труда.

Категория: ВОЗМОЖНОСТИ ПСИХОДИАГНОСТИКИ В ЭКОНОМИЧЕСКОЙ ПРАКТИКЕ  Оставить комментарий!
01
Апр 2010

психоанализ —это то, что делают психоаналитики

Автор: admin
Мы считаем, что введение в психоаналитическую ситуацию исследовательского момента сразу приносит пациенту пользу, так как возникающие научные вопросы дополнительно могут стимулировать аналитика. Таким образом, чтобы лучше подготовить читателя к изучению протоколов, мы вернемся к упомянутым выше вопросам.
Мы все привыкли к тому, что факты представляются в свете определенных теорий. В противоположность этому протоколы вызывают ощущение одноразмерности: интерпретации аналитика и ответы пациента автоматически не отражают скрытые структуры восприятия и мышления. Хотя типичные интерпретации показывают то, к какой школе принадлежит аналитик, мы не можем просто смешать в одну кучу его утверждения и теоретическую позицию. В традиционной форме представления случая феномены объединяются в психодинамическую структуру, которая удовлетворяет сразу нескольким целям. Читая хорошее сообщение, никто не спрашивает, сохранены ли в нем слова пациента в первоначальной форме или они стали соответствовать всему остальному после проделанной интерпретативной работы. Требовать тщательного исследования когнитивного процесса и согласованности структуры, а также выделения в структуре составных частей означает возврат в кабинет аналитика, так как в обычных протоколах все это будет отражено только в слабой степени. Однако это способ представить себе приблизительно, что делает аналитик для выполнения насущной задачи, то есть для того, чтобы клиническая психоаналитическая практика смогла стать предметом изучения. В этом смысле магнитофонная запись представляет собой «независимого наблюдателя» (Meissner, 1989, р. 207). Такой наблюдатель является необходимым условием для изучения тезиса Сандлера о том, что психоанализ —это то, что делают психоаналитики.
Прежде чем закончить эту главу, мы еще раз хотим упомянуть некоторые простые факты. Читать отредактированный протокол сеанса довольно трудно. Мы убеждены, что потери лингвистической точности стоят дидактической пользы. Тексты должны иметь определенную лингвистическую форму, чтобы привлечь клинически ориентированных читателей к участию в описываемых процессах.
В письменной форме можно только приблизиться к сложным процессам взаимодействия.
Наша линия аргументации указывает, на какую именно форму протоколирования мы будем опираться прежде всего. Мы будем также обращаться к заметкам и протоколам, сделанным аналитиками. В соответствии с нашей основной идеей мы будем, как правило, обходиться без пространного биографического предисловия к эпизодам из хода лечения. Мы хотим показать, что можно прокомментировать фундаментальные принципы терапевтической деятельности без детального описания биографии пациента. И соображения, и терапевтический опыт свидетельствуют о том, что смысловые структуры, играющие причинную роль, остаются постоянными во времени, по крайней мере в области симптоматики. Стойкие клише являются основой для навязчивого повторения. Чтобы понять процессы, происходящие «здесь-и-теперь», не всегда нужно прибегать к детальным описаниям предшествовавших биографических событий.

Мы считаем, что введение в психоаналитическую ситуацию исследовательского момента сразу приносит пациенту пользу, так как возникающие научные вопросы дополнительно могут стимулировать аналитика. Таким образом, чтобы лучше подготовить читателя к изучению протоколов, мы вернемся к упомянутым выше вопросам. Мы все привыкли к тому, что факты представляются в свете определенных теорий. В противоположность этому протоколы вызывают ощущение одноразмерности: интерпретации аналитика и ответы пациента автоматически не отражают скрытые структуры восприятия и мышления. Хотя типичные интерпретации показывают то, к какой школе принадлежит аналитик, мы не можем просто смешать в одну кучу его утверждения и теоретическую позицию. В традиционной форме представления случая феномены объединяются в психодинамическую структуру, которая удовлетворяет сразу нескольким целям. Читая хорошее сообщение, никто не спрашивает, сохранены ли в нем слова пациента в первоначальной форме или они стали соответствовать всему остальному после проделанной интерпретативной работы. Требовать тщательного исследования когнитивного процесса и согласованности структуры, а также выделения в структуре составных частей означает возврат в кабинет аналитика, так как в обычных протоколах все это будет отражено только в слабой степени. Однако это способ представить себе приблизительно, что делает аналитик для выполнения насущной задачи, то есть для того, чтобы клиническая психоаналитическая практика смогла стать предметом изучения. В этом смысле магнитофонная запись представляет собой «независимого наблюдателя» (Meissner, 1989, р. 207). Такой наблюдатель является необходимым условием для изучения тезиса Сандлера о том, что психоанализ —это то, что делают психоаналитики.

Прежде чем закончить эту главу, мы еще раз хотим упомянуть некоторые простые факты. Читать отредактированный протокол сеанса довольно трудно. Мы убеждены, что потери лингвистической точности стоят дидактической пользы. Тексты должны иметь определенную лингвистическую форму, чтобы привлечь клинически ориентированных читателей к участию в описываемых процессах.В письменной форме можно только приблизиться к сложным процессам взаимодействия. Наша линия аргументации указывает, на какую именно форму протоколирования мы будем опираться прежде всего. Мы будем также обращаться к заметкам и протоколам, сделанным аналитиками. В соответствии с нашей основной идеей мы будем, как правило, обходиться без пространного биографического предисловия к эпизодам из хода лечения. Мы хотим показать, что можно прокомментировать фундаментальные принципы терапевтической деятельности без детального описания биографии пациента. И соображения, и терапевтический опыт свидетельствуют о том, что смысловые структуры, играющие причинную роль, остаются постоянными во времени, по крайней мере в области симптоматики. Стойкие клише являются основой для навязчивого повторения. Чтобы понять процессы, происходящие «здесь-и-теперь», не всегда нужно прибегать к детальным описаниям предшествовавших биографических событий.

Категория: Без рубрики  Оставить комментарий!
31
Мар 2010

мудрое библейское изречение: «Ищите и обрящете»

Автор: admin
Так называемые голые факты, или сырые данные, всегда опираются на какую-либо теорию, на основе которой наблюдатель объясняет отдельный факт и приписывает ему смысл. Этот постоянный процесс атрибуции ставит под вопрос как возможность регистрации чистых фактов, так и связанное с этим учение о простых ощущениях, которое Уильям Джеймс назвал классическим примером заблуждения психолога. Однако существуют несомненные, твердые факты, которые обнаруживаются, как только мы начинаем считать, что можно обойти законы природы. Боль, которую мы чувствуем после падения, находится в соответствии с законом падающих тел (гравитацией), а не магической верой в нашу неуязвимость и может служить примером, иллюстрирующим фрейдовский принцип реальности. В этом примере совершенно очевидно, что вера наделяется силой, разрушаемой принципом реальности. Признание аналитиком и метафорического и буквального смысла, а также существующего между ними несоответствия дает возможность понять более глубокие уровни записанных текстов. Безусловно, к данному случаю также применимо. Комментарии и обсуждения, приводимые вслед за диалогами, облегчат читателю их понимание.
Детальное изучение дословных протоколов открывает новые подходы на всех уровнях обучения (Thoma, Rosenkotter, 1970). Используя подобные протоколы, можно продуктивно организовать супервизию, особенно в отношении технических приемов и для развития альтернативных форм понимания. По этой причине данной теме посвящен целый раздел (10.1).
Речь идет не о том, чтобы сделать записывание курса лечения на магнитофон обычной процедурой. Мы считаем, что записывание на магнитофон дает определенный опыт обучения, который трудно получить другими способами. Самым главным, с нашей точки зрения, является то, что лечащий аналитик может получить реалистическую картину конкретной терапевтической процедуры; при изучении протоколов, записанных после сеансов, это возможно лишь до определенной степени, так как наша память работает по определенным психологическим законам. Эта ограниченность памяти проявляется постоянно, поскольку в таких протоколах всегда есть пробелы, что доказывают исследования Ковнера (Covner, 1942) и Роджерса (Rogers, 1942). В общепринятой сегодня форме супервизии супервизор старается обнаружить «слепые пятна» кандидата в терапевты, хотя, конечно, обычно они хорошо скрыты в результате действия бессознательных мотивов. Часто можно наблюдать, как участники семинара читают подготовленное сообщение, двигаясь «против течения», то есть стремясь найти другие интерпретации, что говорит о сильной распространенности этой установки.
Если аналитик поставил напротив себя магнитофон и преодолел многие болезненные чувства, неизбежно возникающие при сравнении своих реальных действий с идеальными представлениями, он может целиком и полностью посвятить свое внимание пациенту. Его не отвлекают мысли о том, должен ли он и что именно записать после сеанса, или о том, какие ключевые слова ему нужно отметить во время сеанса. Субъективное восприятие аналитика освобождается от дополнительной ответственности за выполнение, кроме терапевтической, еще и научной функции. Так или иначе, за аналитиком остается одна независимая функция, которую Хайманн (Heimann, 1969) назвала внутренним монологом, а именно свободное ретроспективное обдумывание психоаналитического сеанса; и очевидно, что это никак не может быть записано. Способ рассмотрения аналитиком своего восприятия и своих мыслей образует его собственное пространство, в котором незаменимую функцию выполняют свободные отчеты; этот вопрос мы изучали на протяжении многих лет совместно с А.Э. Майером (Meyer, 1981, 1988; Kachele, 1985).
Ретроспективно можно сказать, что введение в психоаналитическое лечение записывания на магнитофон было связано с началом критической переоценки терапевтического процесса с точки зрения именно самих феноменов. Это простое техническое средство было и сегодня остается объектом противоречивого отношения со стороны аналитиков; однако те из них, которые активно занимаются исследованиями, согласны, что такое записывание стало важным инструментом исследований (например: Gill et al., 1968; Gill, Hoffman, 1982; Luborsky, Spence, 197 8). Критика методологии исследования, шедшая внутри психоаналитических областей, началась в 1950-х годах и первоначально не воспринималась серьезно (Kubie, 1952). Например, Гловер (Glover, 195 2) выражал недовольство по поводу недостаточного контроля над собранными данными. Шаков (Shakow, 1960) ссылался на точку зрения (берущую начало в утверждении Фрейда о неразрывной связи), что каждый аналитик является, по существу, исследователем «наивного недопонимания процесса исследования». Эту неразрывную связь на самом деле можно создать только посредством записи на магнитофон, причем до такой степени, что лечащий аналитик, с его личными теориями и их применением в терапии, может стать объектом научного изучения. Это реальное присутствие независимого третьего участника является важным аспектом исследований по проверке гипотез аналитиков. По этой причине Столлер утверждал, что психоаналитический метод не является научным до тех пор, пока отсутствует один важный элемент, который существует в других дисциплинах, признаваемых как науки.
До тех пор пока наши данные остаются недоступными для других, наши выводы не являются доказательствами. Это не означает, что аналитики не могут совершать открытия, так как научный метод —только один из способов совершения открытия. Но это означает, что процесс аналитического доказательства находится в упадке… Я боюсь, что если мы не станем более точными, то нас не смогут воспринимать всерьез (Stoller, 1979, p. XVI).
Мы думаем, что сегодня скептицизм Столлера необоснован, потому что записывание сеанса на магнитофон дает достоверные данные о вербальном диалоге. Однако мы согласны с Колби и Столлером (Colby, Stoller, 1988, p. 42), которые говорят, что протокол —«это запись не того, что произошло», а «только того, что было записано». Вербальные данные можно легко дополнить другими, например исследованиями контрпереноса аналитика (см. наши исследования, упомянутые выше).
Так как психоанализ вполне справедливо считает клиническую ситуацию своей вотчиной, дающей клинические данные для проверки теорий, необходимо разработать метод наблюдения, который бы не исключал аналитика из участников наблюдения, а предоставил ему инструменты для верификации своих наблюдений. Гилл (Gill et al., 1968) советовал разделить функции клинициста и исследователя и ввести дополнительные процедуры для систематического наблюдения.
Потрясающая способность Фрейда (Freud, 1912е, р. 113) записывать примеры «по памяти вечером, после работы» не явилась защитой от избирательности и забывания и не дает ни одному аналитику достаточного оправдания при составлении заметок для научных целей только по памяти. Мы должны использовать какую-то форму внешней регистрации данных, чтобы закрепить воспоминания независимо от того, насколько хорошей является наша бессознательная память. Гилл (Gill et al., 1968) указывает на то, что способность к запоминанию развивается в весьма различной степени. И вероятно, невозможно «откалибровать» нашу способность запоминать так, чтобы она была на уровне регистрации данных с помощью механических средств.
Психоаналитическое обучение, а в особенности обучающий анализ, способствует развитию апперцепции и избирательности восприятия в соответствии с определенной школой в большей степени, чем это делает сбалансированная и критическая позиция.
В последнее время появились модели, созданные в традициях когнитивной психологии, которые показывают сложную конфигурацию памяти аналитика в отношении конкретного пациента; Петерфройнд (Peterfreund, 1983) назвал их действующими моделями (см. также: Moser et al., 1981; Teller, Dahl, 1986; Pfeifer, Leuzinger-Bohleber, 1986; Meyer, 1988). Описанные в данной книге подходы предполагают, что существует большое разнообразие процессов формирования, сохранения и воспроизведения образа, которые зависят от конкретной личности (Jacob, 1981).
Предложенный Фрейдом метод слушания может облегчить восприятие бессознательных процессов. Проведенные экспериментальные исследования также подчеркивают эвристическую ценность свободного слушания (Spence, Lugo, 1972), Целью данного обсуждения является не переструктурирование крайне субъективного протокола, а признание того, что он имеет ограничейные возможности в отношении исследовательских целей. Для того чтобы можно было делать какие-либо систематические утверждения, необходимо клиническое исследование специфических проблем с целью выявления дополнительных возможностей для наблюдения. Именно это является целью введения в процесс лечения записывания на магнитофон. Это техническое средство воздействует, как и множество других факторов, и на пациента, и на аналитика; однако то же самое относится и к случаям, представляемым кандидатами, проходящими обучение, и к тем последствиям, которые имеет для пациента история жизни аналитика.

1958, pp. 233—).Так называемые голые факты, или сырые данные, всегда опираются на какую-либо теорию, на основе которой наблюдатель объясняет отдельный факт и приписывает ему смысл. Этот постоянный процесс атрибуции ставит под вопрос как возможность регистрации чистых фактов, так и связанное с этим учение о простых ощущениях, которое Уильям Джеймс назвал классическим примером заблуждения психолога. Однако существуют несомненные, твердые факты, которые обнаруживаются, как только мы начинаем считать, что можно обойти законы природы.

Боль, которую мы чувствуем после падения, находится в соответствии с законом падающих тел (гравитацией), а не магической верой в нашу неуязвимость и может служить примером, иллюстрирующим фрейдовский принцип реальности. В этом примере совершенно очевидно, что вера наделяется силой, разрушаемой принципом реальности. Признание аналитиком и метафорического и буквального смысла, а также существующего между ними несоответствия дает возможность понять более глубокие уровни записанных текстов. Безусловно, к данному случаю также применимо мудрое библейское изречение: «Ищите и обрящете». Комментарии и обсуждения, приводимые вслед за диалогами, облегчат читателю их понимание.Детальное изучение дословных протоколов открывает новые подходы на всех уровнях обучения (Thoma, Rosenkotter, 1970). Используя подобные протоколы, можно продуктивно организовать супервизию, особенно в отношении технических приемов и для развития альтернативных форм понимания. По этой причине данной теме посвящен целый раздел (10.1).Речь идет не о том, чтобы сделать записывание курса лечения на магнитофон обычной процедурой. Мы считаем, что записывание на магнитофон дает определенный опыт обучения, который трудно получить другими способами. Самым главным, с нашей точки зрения, является то, что лечащий аналитик может получить реалистическую картину конкретной терапевтической процедуры; при изучении протоколов, записанных после сеансов, это возможно лишь до определенной степени, так как наша память работает по определенным психологическим законам. Эта ограниченность памяти проявляется постоянно, поскольку в таких протоколах всегда есть пробелы, что доказывают исследования Ковнера (Covner, 1942) и Роджерса (Rogers, 1942). В общепринятой сегодня форме супервизии супервизор старается обнаружить «слепые пятна» кандидата в терапевты, хотя, конечно, обычно они хорошо скрыты в результате действия бессознательных мотивов.

Часто можно наблюдать, как участники семинара читают подготовленное сообщение, двигаясь «против течения», то есть стремясь найти другие интерпретации, что говорит о сильной распространенности этой установки.Если аналитик поставил напротив себя магнитофон и преодолел многие болезненные чувства, неизбежно возникающие при сравнении своих реальных действий с идеальными представлениями, он может целиком и полностью посвятить свое внимание пациенту. Его не отвлекают мысли о том, должен ли он и что именно записать после сеанса, или о том, какие ключевые слова ему нужно отметить во время сеанса. Субъективное восприятие аналитика освобождается от дополнительной ответственности за выполнение, кроме терапевтической, еще и научной функции. Так или иначе, за аналитиком остается одна независимая функция, которую Хайманн (Heimann, 1969) назвала внутренним монологом, а именно свободное ретроспективное обдумывание психоаналитического сеанса; и очевидно, что это никак не может быть записано. Способ рассмотрения аналитиком своего восприятия и своих мыслей образует его собственное пространство, в котором незаменимую функцию выполняют свободные отчеты; этот вопрос мы изучали на протяжении многих лет совместно с А.Э. Майером (Meyer, 1981, 1988; Kachele, 1985).

Ретроспективно можно сказать, что введение в психоаналитическое лечение записывания на магнитофон было связано с началом критической переоценки терапевтического процесса с точки зрения именно самих феноменов. Это простое техническое средство было и сегодня остается объектом противоречивого отношения со стороны аналитиков; однако те из них, которые активно занимаются исследованиями, согласны, что такое записывание стало важным инструментом исследований (например: Gill et al., 1968; Gill, Hoffman, 1982; Luborsky, Spence, 197 8). Критика методологии исследования, шедшая внутри психоаналитических областей, началась в 1950-х годах и первоначально не воспринималась серьезно (Kubie, 1952). Например, Гловер (Glover, 195 2) выражал недовольство по поводу недостаточного контроля над собранными данными. Шаков (Shakow, 1960) ссылался на точку зрения (берущую начало в утверждении Фрейда о неразрывной связи), что каждый аналитик является, по существу, исследователем «наивного недопонимания процесса исследования». Эту неразрывную связь на самом деле можно создать только посредством записи на магнитофон, причем до такой степени, что лечащий аналитик, с его личными теориями и их применением в терапии, может стать объектом научного изучения. Это реальное присутствие независимого третьего участника является важным аспектом исследований по проверке гипотез аналитиков. По этой причине Столлер утверждал, что психоаналитический метод не является научным до тех пор, пока отсутствует один важный элемент, который существует в других дисциплинах, признаваемых как науки.До тех пор пока наши данные остаются недоступными для других, наши выводы не являются доказательствами. Это не означает, что аналитики не могут совершать открытия, так как научный метод —только один из способов совершения открытия. Но это означает, что процесс аналитического доказательства находится в упадке… Я боюсь, что если мы не станем более точными, то нас не смогут воспринимать всерьез (Stoller, 1979, p. XVI).Мы думаем, что сегодня скептицизм Столлера необоснован, потому что записывание сеанса на магнитофон дает достоверные данные о вербальном диалоге. Однако мы согласны с Колби и Столлером (Colby, Stoller, 1988, p. 42), которые говорят, что протокол —«это запись не того, что произошло», а «только того, что было записано». Вербальные данные можно легко дополнить другими, например исследованиями контрпереноса аналитика (см. наши исследования, упомянутые выше).Так как психоанализ вполне справедливо считает клиническую ситуацию своей вотчиной, дающей клинические данные для проверки теорий, необходимо разработать метод наблюдения, который бы не исключал аналитика из участников наблюдения, а предоставил ему инструменты для верификации своих наблюдений. Гилл (Gill et al., 1968) советовал разделить функции клинициста и исследователя и ввести дополнительные процедуры для систематического наблюдения.Потрясающая способность Фрейда (Freud, 1912е, р. 113) записывать примеры «по памяти вечером, после работы» не явилась защитой от избирательности и забывания и не дает ни одному аналитику достаточного оправдания при составлении заметок для научных целей только по памяти. Мы должны использовать какую-то форму внешней регистрации данных, чтобы закрепить воспоминания независимо от того, насколько хорошей является наша бессознательная память. Гилл (Gill et al., 1968) указывает на то, что способность к запоминанию развивается в весьма различной степени. И вероятно, невозможно «откалибровать» нашу способность запоминать так, чтобы она была на уровне регистрации данных с помощью механических средств. Психоаналитическое обучение, а в особенности обучающий анализ, способствует развитию апперцепции и избирательности восприятия в соответствии с определенной школой в большей степени, чем это делает сбалансированная и критическая позиция.В последнее время появились модели, созданные в традициях когнитивной психологии, которые показывают сложную конфигурацию памяти аналитика в отношении конкретного пациента; Петерфройнд (Peterfreund, 1983) назвал их действующими моделями (см. также: Moser et al., 1981; Teller, Dahl, 1986; Pfeifer, Leuzinger-Bohleber, 1986; Meyer, 1988). Описанные в данной книге подходы предполагают, что существует большое разнообразие процессов формирования, сохранения и воспроизведения образа, которые зависят от конкретной личности (Jacob, 1981).Предложенный Фрейдом метод слушания может облегчить восприятие бессознательных процессов. Проведенные экспериментальные исследования также подчеркивают эвристическую ценность свободного слушания (Spence, Lugo, 1972), Целью данного обсуждения является не переструктурирование крайне субъективного протокола, а признание того, что он имеет ограничейные возможности в отношении исследовательских целей. Для того чтобы можно было делать какие-либо систематические утверждения, необходимо клиническое исследование специфических проблем с целью выявления дополнительных возможностей для наблюдения. Именно это является целью введения в процесс лечения записывания на магнитофон. Это техническое средство воздействует, как и множество других факторов, и на пациента, и на аналитика; однако то же самое относится и к случаям, представляемым кандидатами, проходящими обучение, и к тем последствиям, которые имеет для пациента история жизни аналитика.

Категория: Без рубрики  Комментарии (1)
31
Мар 2010

выражения аффектов в мимике, интонациях

Автор: admin
Дж. Сандлер и А. Сандлер (Y. Sandler, A. Sandler, 1984, р. 396) считают, что «основной задачей дальнейших исследований является обнаружение причин, по которым записанный материал сеансов других аналитиков часто вызывает ощущение, что они на самом деле плохие аналитики». Отмечая, что «эта реакция слишком часто встречается, чтобы отражать реальность», они задают вопрос: «Может ли быть так много плохих аналитиков?» Это заключение призывает нас увеличить объем представляемого материала, с тем чтобы он был пригоден для изучения. Видимо, до сих пор только плохие аналитики были готовы выложить на стол голые факты —безупречные записи. В примерах, которые приводятся в данном томе, объем представляемого материала значительно увеличен по сравнению с принятым ранее, и мы, естественно, надеемся не пасть жертвами того же приговора.
Тем не менее даже плохие примеры могут сослужить хорошую службу и заставить известных аналитиков показать наконец идеальный образец записи диалогов, пригодный для обсуждения. В процессе обучения все стараются найти модель для подражания. Современные великие мастера не должны упускать шанс стать хорошим примером. Безусловно, голые факты вербального диалога не являются последним словом. Отмечая интонации и другие невербальные коммуникации, можно отразить в записях-транскриптах аффекты лучше, чем в традиционных публикациях. Конечно, требуется некоторая практика для того, чтобы следить за текстом психоаналитических диалогов, содержащих такую закодированную информацию.
Для изучения некоторых вопросов важны видеозаписи, как, например, для изучения выражения аффектов в мимике, интонациях (Fonagy, 198 3) и жестах для изучения общей выразительности позы и движения, то есть телесного языка (Krause, Lutolf, 1988). Естественно, что видеозаписи ничего не дают, если нет четкой концептуализации проблемы или точно определенного метода оценки данных. Вот почему видеофильмы, в которых снят весь психоаналитический процесс от начала до конца (Bergmann, 1966), канули в подвалы Национального института психического здоровья и, возможно, уже испортились. Для клинических целей существуют менее сложные и менее дорогие способы регистрации невербальной коммуникации, выражаемой через позу и движение, чем видеозапись пациента, лежащего на кушетке и ограниченного в движениях. Дейч (Deutsch, 1949, 1958) во многих статьях указывал на значение позы и движения, а Маклафлин (McLaughlin, 1987) описал, как он использует в протоколе простые условные обозначения для записи движений пациента на кушетке.
Мы знаем на основе собственного опыта, что записанные психоаналитические диалоги приобретают тем больший смысл, чем больше читатель может представить себе ситуацию и сделать ее более живой, идентифицируясь с действующими лицами и про себя разыгрывая диалоги. Тем не менее существует разница между тем, как это происходит «in vivo» и «in vitro». Когда лечащий аналитик читает свои собственные интерпретации, его воспоминания добавляют важные измерения. Не одно и то же читать драму Шекспира, смотреть постановку сидя в зале или помогать разыграть ее как актер или режиссер. Так как читатель этого руководства будет часто сталкиваться с отрывками из записей, мы предлагаем пытаться разыгрывать текст в уме.
Мы считаем, что большинство диалогов может стимулировать читателя к многочисленным воображаемым идентификациям, а следовательно, к многочисленным интерпретациям. Хотя все-таки это не стирает различия между автором текста и тем, кто его воспринимает.
Категория: Без рубрики  Оставить комментарий!
31
Мар 2010

«думания вслух»

Автор: admin

Трудно переоценить значение этого рассказа. Он открывает нам глаза на всегда существующую опасность редукционизма, присущую сжатому и краткому сообщению.
Часто записи кажутся незначительными по сравнению с воспоминаниями аналитика о сеансе, которые сразу же оживают при чтении текста. Именно богатый эмоциональный и когнитивный контекст придает жизненность словам, которые произносят пациент и аналитик.
Читатель, который не принимал участия в беседе, может только догадываться об этом контексте и о многогранном фоне, вновь оживающем при чтении записи аналитиком; читатель может заполнить эти пробелы с помощью воображения и собственного опыта. В традиционном представлении материала случая, в котором обычно содержится меньше первичных данных, это обогащение достигается за счет описательных комментариев автора. Возможно даже использование обобщений, то есть абстрактных концепций, которые всегда присутствуют в клинических описаниях, способствуют созданию у читателя чувства присутствия на сеансе.
Эти абстрактные концепции наполняются (как бы автоматически) взглядами и мнениями самого читателя. Если в сообщении говорится о травме или оральной тематике, все мы наделяем это смыслом, основанным на нашем собственном понимании этих или других концепций, что само по себе приводит нас или к одобрению, или к скептическому диалогу с автором.
В частности, записи без комментариев иногда представляют собой довольно странный материал. Нам требуется некоторое время, чтобы привыкнуть к ним. Однако если вы погружаетесь в эти диалоги и имеете дело со своими текстами и текстами других аналитиков, то сможете осознать ценность деталей. Например, контекст проясняет, каким образом пациент понял вопрос и воспринял ли он его как одобрение или как критику. Так, запись вербального текста по крайней мере дает возможность понять, как из звука получается музыка. Для аналитика даже более точным методом изучения эмоционального фона является «суммирование» контрпереноса или через определенные промежутки времени, или сразу же после сеанса, или путем ответа на задаваемые ему вопросы после сеанса. В результате независимый наблюдатель получает возможность исследовать теоретические предположения, стоящие за интерпретациями. Предположения об основных мотивах и целях, содержащихся в интерпретациях, будут более достоверными, если запись отражает всю последовательность диалога. Проникнуть еще глубже позволяет метод «думания вслух» —Майер (Meyer, 1981, 1988) его использовал для изучения мыслительных процессов, на основе которых три аналитика сделали определенные выводы. И наконец, прослушивание магнитофонной записи позволяет максимально приблизиться к оригинальной ситуации.
В подробных записях аналитических сеансов отсутствуют как паузы, которые могут быть красноречивыми «комментариями» для каждого из участников, так и описания настроения, которое можно вспомнить при устном представлении случая на клиническом семинаре. Нам бы хотелось задать вопрос, почему музыкантам, по-видимому, легче слышать музыку, читая партитуру, чем аналитикам «оживить» запись сеанса.
Категория: Без рубрики  Комментарии (1)
28
Мар 2010

речевой поток пациента

Автор: admin
После того как записывание на магнитофон было признано, мы можем рассматривать его как элемент постоянной структуры, на основе которой интерпретируется все происходящее. Естественно, пациент может отказаться от того, чтобы сеансы записывались на магнитофон. В разделе 7.5 мы приводим примеры подобных случаев; из них видно, что такие события не только можно, но и полезно делать предметом скрупулезного аналитического изучения. В любом случае наш собственный опыт и соответствующая литература показывают логику психоаналитического процесса, и она такова, что в большинстве случаев факт записывания на магнитофон становится в конечном счете чем-то привычным, вроде лежания на кушетке, и только иногда приобретает бессознательное значение. Например, функции Супер-Эго могут быть только приписаны магнитофону и проецироваться на секретаря (как фигуру переноса) до тех пор, пока сохраняются своего рода ожидания наказания. Подобным же образом в ходе анализа всеобъемлющие фантазии, которых пациент стыдится и перед публикацией которых испытывает страх —невротический страх, что, несмотря на анонимность, его можно будет узнать по этим фантазиям, —постепенно теряют силу и перестают нарушать душевное равновесие.
После проработки многие вещи, которые первоначально, казалось, определялись уникальностью личностной динамики, оказываются простыми и свойственными всем людям. Но хотя для многих читателей удивительно, как мало говорит текст психоаналитического диалога сам по себе, тем не менее этот текст не является малозначимым.
Порой возникают сомнения в том, дают ли дословные протоколы что-то новое. Однако, слушая свой собственный голос или читая протокол, аналитики бывают часто удивлены, насколько их интерпретации далеки от того, какими они должны быть согласно учебникам, то есть ясными и понятными.
Удивительно, как много проблем приходится преодолевать аналитику, когда он дает коллеге для оценивания материалы своей клинической работы (в данном случае застенографированный диалог). Коллеги с большей или меньшей прямотой подтверждают, что на собственную оценку аналитику полагаться нельзя, потому что может существовать значительное расхождение между чьим-либо профессиональным идеалом и реальностью. Магнитофон же является нейтральным воспринимающим устройством, которое ничего не пропустит и не будет избирательным! Кьюби (которому старший из авторов этой книги считает своим долгом выразить благодарность за разрешение использовать магнитофонные записи) в приводимой ниже цитате описывает болезненные переживания, через которые проходит каждый психоаналитик, когда непосредственно сталкивается со своими утверждениями, сделанными в аналитической ситуации:
Когда студент, изучающий психиатрию, или опытный аналитик в первый раз слышит себя как участника беседы или психотерапевтического сеанса, это всегда оказывается для него удивительным и ярким переживанием. Он слышит, как сам или перекрикивает пациента, или порой шепчет тише, чем пациент, или всегда громче, или всегда тише. Или он слышит, как «качается на качелях» с пациентом —говорит громко, когда пациент говорит тихо, и тихо, когда пациент говорит громко. Или с удивлением и испугом слышит в своем голосе проскальзывающие насмешку или сарказм, нетерпение или враждебность, или сверхнежную заботу и соблазняющую теплоту. Или он в первый раз слышит не замечаемые им самим периодические звуки, встревающие, перебивающие речевой поток пациента. Из таких данных терапевт и группа как целое узнают очень многое о самих себе, и о процессе взаимодействия с пациентом, и о том, что этот процесс вызывает в них самих: какие непроизвольные и поэтому не поддающиеся описанию паттерны звукового взаимодействия.
Они учатся также следить за собой и с вниманием относиться к мельчайшим ложным забываниям и ложным воспоминаниям, к которым склонно человеческое сознание. На одном из семинаров молодой психиатр сообщил о том, что во время недавней беседы с пациентом последний попросил в какой-то момент выключить магнитофон, пока он будет рассказывать некий особенно болезненный для него материал.
Группа обсудила возможные причины этого, основываясь на знании о пациенте из предыдущих семинаров. Затем, чтобы проверить правильность нашего спекулятивного построения, мы попросили психиатра включить запись приблизительно пяти минут беседы, предшествовавших перерыву, а потом —проиграть пять-десять минут записи беседы, последовавших после включения магнитофона. К изумлению психиатра и всей группы, во время прослушивания записи мы обнаружили, что не пациент, а психиатр предложил прервать записывание на магнитофон. У молодого психиатра не возникло ни малейшего воспоминания о своей роли в этом. Более того, когда мы услышали запинающуюся речь пациента, изменение ее темпа и объема, изменение высоты и тембра голоса, всей группе стало ясно, что интуитивное действие молодого психиатра было верным: он правильно оценил возрастающее напряжение пациента и понял необходимость особого внимания и интимности. В результате этого взаимопонимание с пациентом стало более прочным, чем прежде, и теперь психиатр смог вспомнить о том, что именно пациент предложил продолжить записывание на магнитофон после относительно короткого перерыва и при включенном магнитофоне откровенно и без затруднения продолжил обсуждение материала, который так сильно затрагивал его раньше. Этот эпизод был для группы крайне важен как в отношении самих данных, так и с точки зрения переноса и контрпереноса и стал источником для размышлений и обсуждений в ходе последующих семинаров. Все это невозможно было бы изучить без магнитофонa.
Категория: Без рубрики  Комментарии (2)
28
Мар 2010

техника вторичного прослушивания

Автор: admin
Прошли годы, прежде чем мы смогли преодолеть предубеждения и в достаточной мере оценить огромную пользу, получаемую от слушания диалогов и чтения стенограмм нашей собственной клинической работы. Борьбу за введение технических средств в аналитическую беседу начал в 1933 году Е. Цинн (Shakow, Rapaport, 1964, p. 138). И хотя эта борьба еще не завершилась, в 1982 году на Международном психоаналитическом конгрессе в Хельсинки Маклафлин впервые упомянул в позитивном смысле о тех возможностях, которые открывает для психоаналитического обучения и практики использование магнитофонной записи анализа.
В противоположность последователям К. Роджерса психоанализ долгое время не использовал эти многочисленные возможности. Многие опасения были связаны с тем, что наличие магнитофона может вызвать эффект, сходный с присутствием третьего лица, то, что пациент «замолчит, как только увидит малейшее присутствие кого-то, к кому он равнодушен» (Freud, 1916/17, р. 18).
Однако уже давно известно, что, за небольшими исключениями, пациенты с готовностью соглашаются на то, чтобы беседа была записана на магнитофон, или обсуждалась в профессиональном кругу, или была предметом научной оценки. Пациенты часто (и справедливо) ожидают терапевтической выгоды от того, что их аналитик уделяет особое внимание их случаю. Конечно, первоначальное согласие пациента на то, чтобы беседа была записана на магнитофон, и его мотивация представляют собой только один аспект проблемы; другим, и решающим, аспектом является то, какое влияние на психоаналитический процесс оказывает записывание на магнитофон. Для проведения сравнительного исследования нужно было бы лечить одного и того же пациента дважды: один раз с записыванием на магнитофон, а другой —без записывания. Тем не менее можно сослаться на целый ряд случаев психоаналитического лечения, которые записывались на магнитофон и в которых не наблюдалось стойкого негативного эффекта. Мы никак не использовали так называемую «технику вторичного прослушивания» (playback technique), но, согласно Роббинсу (Robbins, 1988), пациенты с тяжелыми нарушениями, прослушивая магнитофонную запись своих бесед, достигают терапевтически эффективного уровня «объективизации Я» (Stern, 197 0) и способны проработать полученный таким образом опыт.

Прошли годы, прежде чем мы смогли преодолеть предубеждения и в достаточной мере оценить огромную пользу, получаемую от слушания диалогов и чтения стенограмм нашей собственной клинической работы. Борьбу за введение технических средств в аналитическую беседу начал в 1933 году Е. Цинн (Shakow, Rapaport, 1964, p. 138). И хотя эта борьба еще не завершилась, в 1982 году на Международном психоаналитическом конгрессе в Хельсинки Маклафлин впервые упомянул в позитивном смысле о тех возможностях, которые открывает для психоаналитического обучения и практики использование магнитофонной записи анализа.В противоположность последователям К. Роджерса психоанализ долгое время не использовал эти многочисленные возможности. Многие опасения были связаны с тем, что наличие магнитофона может вызвать эффект, сходный с присутствием третьего лица, то, что пациент «замолчит, как только увидит малейшее присутствие кого-то, к кому он равнодушен» (Freud, 1916/17, р. 18).

Однако уже давно известно, что, за небольшими исключениями, пациенты с готовностью соглашаются на то, чтобы беседа была записана на магнитофон, или обсуждалась в профессиональном кругу, или была предметом научной оценки. Пациенты часто (и справедливо) ожидают терапевтической выгоды от того, что их аналитик уделяет особое внимание их случаю. Конечно, первоначальное согласие пациента на то, чтобы беседа была записана на магнитофон, и его мотивация представляют собой только один аспект проблемы; другим, и решающим, аспектом является то, какое влияние на психоаналитический процесс оказывает записывание на магнитофон. Для проведения сравнительного исследования нужно было бы лечить одного и того же пациента дважды: один раз с записыванием на магнитофон, а другой —без записывания. Тем не менее можно сослаться на целый ряд случаев психоаналитического лечения, которые записывались на магнитофон и в которых не наблюдалось стойкого негативного эффекта.

Мы никак не использовали так называемую «технику вторичного прослушивания» (playback technique), но, согласно Роббинсу (Robbins, 1988), пациенты с тяжелыми нарушениями, прослушивая магнитофонную запись своих бесед, достигают терапевтически эффективного уровня «объективизации Я» (Stern, 197 0) и способны проработать полученный таким образом опыт.

Категория: Без рубрики  Комментарии (1)
28
Мар 2010

в «Ульмском текстбанке»

Автор: admin
С момента начала терапии неврозы становятся неврозами переноса, независимо от того, насколько глубоки их корни и как сильно они укоренились в течение жизни пациента . Даже если область, охватываемая этой концепцией, не определена достаточно четко (как это предполагается в полемическом обсуждении, изданном видными аналитиками Лондоном и Розенблаттом (London, Rosenblatt, 1987)), нельзя обойти вниманием тот факт, что аналитик вносит существенный вклад в понимание сущности переноса. В этом смысле развиваются даже особые неврозы переноса, характерные для определенных школ, что противоречит идее Фрейда о том, что простое соблюдение правил лечения приводит к единообразному развитию неврозов переноса. Это расширение теории переноса и контрпереноса является следствием признания факта воздействия аналитика на пациента. Развитию теории способствовало то, что в последние годы мы смогли лучше понять, как работал сам Фрейд, углубив наши знания о реконструированных им описаниях случаев и расширив представление о том, как он применял технические правила.
В первом томе мы указали на тот факт, что появление в литературе большого числа работ, посвященных терапевтической работе Фрейда, способствовало критической переоценке истории психоаналитической техники (Cremerius, 1981b; Beigler, 1975; Kanzer, Glenn, 1980). Когда было необходимо, Фрейд предоставлял пациентам кров, одалживал и даже просто давал им деньги. Однако было бы наивно пытаться решить сегодняшние проблемы, идентифицируясь с естественной и человеческой позицией Фрейда в кабинете, поскольку он явно не обращал внимания на последствия переноса.
Описания случаев Фрейда отличаются тем, что, с одной стороны, в них сообщается о конкретном случае анализа, а с другой —в них содержатся далеко идущие гипотезы, в которых делается попытка представить в сжатой форме все богатство клинических наблюдений и установить между ними причинные связи.
Джонс (Jones, 1954) считает, что нозографический метод Шарко оказал сильное влияние на подход Фрейда в отношении реконструкции генеза и течения психогенных заболеваний. Фрейд исследовал технические правила главным образом не для того, чтобы определить, обеспечивают ли они наилучшие условия для терапевтических изменений. Он хотел вместо этого, чтобы его технические рекомендации обеспечили научное обоснование психоаналитического метода: «Мы имеем право, или даже обязаны, проводить наше исследование, не принимая в расчет кратковременные положительные эффекты. В конце концов, мы не можем сказать, где и когда каждый малейший фрагмент знания приобретет силу, и терапевтическую силу в том числе» (Freud, 1916/17, р. 255). Правила, установленные Фрейдом, должны были гарантировать объективность результатов и ограничить, насколько возможно, влияние аналитика на получаемые данные. При описании феноменов, которые наблюдались в ходе бесед, основной акцент делался на те высказывания пациентов, которые затем включались в описание случая, так как предполагалось, что они имеют отношение к делу. Метод структурирования материала соответствует основным положениям Фрейда:
То, что характеризует психоанализ как науку, —это не материал, с которым он имеет дело, а техника, с помощью которой он работает. Эта техника применима без существенных изменений к истории культуры, к философии религии и мифологии не в меньшей степени, чем к теории неврозов. То, к чему мы стремимся, и то, чего достигаем, есть не что иное, как открытие бессознательного в психической жизни (Freud, 1916/17, р. 389).
Конечно, существует огромная разница в том, применяется ли психоаналитический метод к истории культуры или используется как форма терапии, так как пациент приходит к аналитику, ожидая уменьшения своих страданий или полного избавления от них.
В терапии аналитик берет на себя ответственность, не возникающую при интерпретации мифологии или в других случаях применения психоаналитического метода. Но так или иначе, самым важным является то, что главным свидетелем действий аналитика остается пациент.
Приближение к диалогу: магнитофонная и другие виды записи
Идею об использовании технических средств необходимо обсудить очень подробно. Хотя магнитофон фиксирует вербальный диалог, это технологическое «» не регистрирует мысли и чувства, не высказываемые вслух и наполняющие смыслами и эмоциями невербальное пространство. На подобный факт не стоило бы обращать особого внимания, если бы в литературе так сильно не подчеркивался этот недостаток. В конце концов, читая стенограмму или особенно слушая оригинальную магнитофонную запись, можно лучше «услышать» мелодию, которая составляет музыку, чем при чтении публикаций, базирующихся на протоколах. Если аналитик ведет протокол во время сеанса, то он может отвлекаться, а если записывает ключевые моменты после сеанса, как рекомендовал Фрейд, то делает это с большей избирательностью.
Выбирая феномены для описания, аналитик следует своей собственной теоретической позиции, и кому понравится видеть, как опровергаются его собственные ожидания и предположения! Не только пациенты получают удовольствие и надежду от подтверждения своих ожиданий. Исследования, направленные на проверку гипотез, тяжелы для всех психотерапевтов, так как неизбежно подвергают сомнению их убеждения и взгляды (Bowlby, 1982). По этой причине нам хотелось решить эту задачу совместно с учеными, не принимающими непосредственного участия в терапии.
После того как старший автор этого учебника (Н. Thoma) в 1967 году стал деканом факультета психотерапии и директором психоаналитического института в Ульме, он начал записывать сеансы психоаналитической терапии на магнитофон. В последующие годы эти записи, а также записи, сделанные некоторыми из его сотрудников, составили ядро архива стенограмм психоаналитической терапии, хранящегося в «Ульмском текстбанке», доступ к которому в настоящее время получило огромное число ученых со всего мира (Mergenthaler, 1985).
Категория: Без рубрики  Комментарии (1)
27
Мар 2010

форма объяснения

Автор: admin
Анализ любого из фрейдовских описаний случаев представляет особый интерес еще и тем, что ясно показывает: простое изложение истории невроза было далеко не единственной целью Фрейда. Больше всего его заботило ее объяснение, причем, судя по всему, в генетически исторической форме. Такая форма объяснения представляет собой не только попытку описать цепь событий, но также и показать, почему одна ситуация сменяется другой. По этой причине подобное объяснение использует некоторые законы вероятности, хотя в повествованиях Фрейда на это не всегда указывается прямо (Peirez, 1972, р. 98).
Хотя в отдельных случаях, представленных Фрейдом, этиология заболевания может быть совершенно неясной, а использование им статистических законов и вероятностей не имеет под собой удовлетворительного обоснования, его общий вывод все же остается в силе: паттерны переживания и поведения укоренены в глубинах бессознательного и формируются на протяжении очень длительного времени. Таким образом, всегда существует не только опасность того, что повторяющиеся неблагоприятные воздействия могут привести к возникновению и сохранению в психике соответствующих стереотипов, но и большая вероятность благоприятного изменения мотивационных паттернов под влиянием позитивного опыта.
Не исключено, что разговор Фрейда с Катариной открыл новые перспективы для этой девушки, посоветовавшейся с ним мимоходом в горном пансионате. Кстати, стоит обратить внимание на то, что описание этого разговора дает нам наиболее четкую картину, как Фрейд проводил диагностически-терапевтические беседы (Argelander, 1978).
Уникальность биографии любого человека связывает психоанализ с методологией «изучения отдельных случаев» (Edelson, 1985). Что же касается научных целей, то у аналитиков они, без сомнения, не ограничиваются изучением отдельных случаев —их усилия направлены на установление общих закономерностей. Фрейд специально подчеркивал в своем описании случая Человека-Волка, что делать обобщения, исходя из известных предположений относительно патогенеза, можно только на основе множества клинических случаев, которые были тщательно и глубоко проанализированы (Freud, 1918b).
Описывая случаи, Фрейд ставил своей главной целью реконструировать логику психогенеза, то есть Показать, что причины симптомов вытеснены и находятся в бессознательном, поэтому описание терапевтической техники оказывалось у него на заднем плане. В его сообщениях о ходе лечения нет систематического обсуждения технических правил. Лишь иногда, от случая к случаю, он упоминал о своих чувствах, мыслях, интерпретациях или каких-либо других действиях на том или ином сеансе.
Фрейд проводил различие между описаниями случаев, которые он иногда называл историями болезни, и описаниями хода лечения. Мы следуем его примеру, хотя последнему названию предпочитаем термин сообщение о ходе лечения, поскольку считаем важным подчеркнуть различие между этими двумя способами представления случаев. В одной из своих ранних работ Фрейд указывал на неудобства, связанные с представлением аналитического материала для обсуждения:
Значительные трудности возникают вследствие того, что в день врач проводит по шесть—восемь психотерапевтических сеансов, в течение которых он не может делать записей из-за опасения поколебать доверие пациента к себе и помешать собственному восприятию аналитического материала. Надо сказать, что до сих пор мне не удалось удовлетворительно разрешить проблему представления для публикации материала длительного анализа (Freud, 1905е, pp. 9—).
Эти слова были сказаны в связи со случаем Доры. Описание этого случая и хода лечения Фрейд дал в работе «Фрагмент анализа случая истерии». Представление этого материала читателям было облегчено двумя обстоятельствами: краткостью процесса лечения и тем, что «факты, прояснившие суть дела, группировались вокруг двух сновидений (одно из них было рассказано в середине процесса лечения, а другое —в его конце). Содержание обоих сновидений было записано сразу же после окончания соответствующих сеансов, что обеспечило надежный ориентир связанным с этими сновидениями ассоциациям и воспоминаниям» (Freud, 1905е, р. 10).
Описание клинического случая как такового, то есть самую важную часть этой работы, Фрейд сделал по памяти лишь после окончания лечения пациентки, но утверждал, что сделал это с большой точностью. Что же касается описания хода лечения, то, по его собственному признанию, оно страдает неполнотой:
Как правило, я воспроизвожу не ход интерпретирования, которому подвергаются ассоциации и сообщения пациента, а только его результаты. Вследствие этого техника аналитической работы (за исключением работы со снами) демонстрируется лишь в очень немногих местах. Описывая этот случай, я ставил своей целью показать глубинную структуру невротического расстройства и то, как она определяет симптоматику. Если бы я попытался одновременно решить и другую задачу, это привело бы только к безнадежной путанице. Прежде чем могут быть точна установлены технические правила, до которых мы большей частью доходим эмпирически, необходимо собрать большое количество фактического материала о ходе лечения многих пациентов (Freud, 1905е, pp. 12—; курсив наш).
Фрейд не придавал особого значения сокращенной форме такого описания, так как перенос «не являлся предметом обсуждения во время краткого лечения», длившегося только три месяца (Freud, 1905е, р. 15). Во всех опубликованных Фрейдом описаниях случаев мы находим преобладание описания истории случая над описанием хода лечения.
Причиной того, что в центре опубликованных Фрейдом описаний случаев стоял генез невротических симптомов, был его тезис о том, что прояснение и достижение большего понимания являются факторами, создающими наилучшие предпосылки для терапевтического воздействия. Вот подходящая цитата: «Мы хотим получить нечто, что ищет вся наука, —понять феномены, установить между ними зависимость и, в конце концов, расширить, если это возможно, нашу власть над ними» (Freud, 1916/17, р. 100).
Как считает Гринсон (Greenson, 1967, р. 17), не описания клинических случаев Фрейда, а пять его работ, посвященных технике анализа, являются для аналитика источником умения создавать наилучшие условия для терапевтических изменений. Говоря об уникальной позиции Фрейда в психоанализе, следует отметить тот факт, что он не дал единообразного описания своей техники, включавшего бы и теоретический и практический аспекты, и это имело долговременные последствия. Его описания случаев стали образцом для психоаналитических теорий, описывающих условия патогенеза, и именно в таком качестве на них ссылаются, например, Шервуд (Sherwood, 1969), Гардинер (Gardiner, 197 1), Нидерланд (Niderland, 195 9), Пер-рес (Perrez, 197 2), Шалмей (Schalmey, 1977) и Мэхони (Mahony, 198 4, 1986). Фрейд обращал больше внимания на специфические правила исследования с целью прояснения гене-за, чем на то, как сделать сами эти правила объектом изучения, чтобы определить, создают ли они пациенту необходимые и достаточные условия для изменения (см. т. 1, разд. 7.1, 10.5),

Назад к Фрейду и путь в будущееАнализ любого из фрейдовских описаний случаев представляет особый интерес еще и тем, что ясно показывает: простое изложение истории невроза было далеко не единственной целью Фрейда. Больше всего его заботило ее объяснение, причем, судя по всему, в генетически исторической форме. Такая форма объяснения представляет собой не только попытку описать цепь событий, но также и показать, почему одна ситуация сменяется другой. По этой причине подобное объяснение использует некоторые законы вероятности, хотя в повествованиях Фрейда на это не всегда указывается прямо (Peirez, 1972, р. 98).Хотя в отдельных случаях, представленных Фрейдом, этиология заболевания может быть совершенно неясной, а использование им статистических законов и вероятностей не имеет под собой удовлетворительного обоснования, его общий вывод все же остается в силе: паттерны переживания и поведения укоренены в глубинах бессознательного и формируются на протяжении очень длительного времени.

Таким образом, всегда существует не только опасность того, что повторяющиеся неблагоприятные воздействия могут привести к возникновению и сохранению в психике соответствующих стереотипов, но и большая вероятность благоприятного изменения мотивационных паттернов под влиянием позитивного опыта. Не исключено, что разговор Фрейда с Катариной открыл новые перспективы для этой девушки, посоветовавшейся с ним мимоходом в горном пансионате. Кстати, стоит обратить внимание на то, что описание этого разговора дает нам наиболее четкую картину, как Фрейд проводил диагностически-терапевтические беседы (Argelander, 1978).Уникальность биографии любого человека связывает психоанализ с методологией «изучения отдельных случаев» (Edelson, 1985). Что же касается научных целей, то у аналитиков они, без сомнения, не ограничиваются изучением отдельных случаев —их усилия направлены на установление общих закономерностей. Фрейд специально подчеркивал в своем описании случая Человека-Волка, что делать обобщения, исходя из известных предположений относительно патогенеза, можно только на основе множества клинических случаев, которые были тщательно и глубоко проанализированы (Freud, 1918b).Описывая случаи, Фрейд ставил своей главной целью реконструировать логику психогенеза, то есть Показать, что причины симптомов вытеснены и находятся в бессознательном, поэтому описание терапевтической техники оказывалось у него на заднем плане. В его сообщениях о ходе лечения нет систематического обсуждения технических правил. Лишь иногда, от случая к случаю, он упоминал о своих чувствах, мыслях, интерпретациях или каких-либо других действиях на том или ином сеансе.Фрейд проводил различие между описаниями случаев, которые он иногда называл историями болезни, и описаниями хода лечения. Мы следуем его примеру, хотя последнему названию предпочитаем термин сообщение о ходе лечения, поскольку считаем важным подчеркнуть различие между этими двумя способами представления случаев. В одной из своих ранних работ Фрейд указывал на неудобства, связанные с представлением аналитического материала для обсуждения:Значительные трудности возникают вследствие того, что в день врач проводит по шесть—восемь психотерапевтических сеансов, в течение которых он не может делать записей из-за опасения поколебать доверие пациента к себе и помешать собственному восприятию аналитического материала. Надо сказать, что до сих пор мне не удалось удовлетворительно разрешить проблему представления для публикации материала длительного анализа (Freud, 1905е, pp. 9—).Эти слова были сказаны в связи со случаем Доры. Описание этого случая и хода лечения Фрейд дал в работе «Фрагмент анализа случая истерии». Представление этого материала читателям было облегчено двумя обстоятельствами: краткостью процесса лечения и тем, что «факты, прояснившие суть дела, группировались вокруг двух сновидений (одно из них было рассказано в середине процесса лечения, а другое —в его конце). Содержание обоих сновидений было записано сразу же после окончания соответствующих сеансов, что обеспечило надежный ориентир связанным с этими сновидениями ассоциациям и воспоминаниям» (Freud, 1905е, р. 10).Описание клинического случая как такового, то есть самую важную часть этой работы, Фрейд сделал по памяти лишь после окончания лечения пациентки, но утверждал, что сделал это с большой точностью. Что же касается описания хода лечения, то, по его собственному признанию, оно страдает неполнотой:Как правило, я воспроизвожу не ход интерпретирования, которому подвергаются ассоциации и сообщения пациента, а только его результаты. Вследствие этого техника аналитической работы (за исключением работы со снами) демонстрируется лишь в очень немногих местах. Описывая этот случай, я ставил своей целью показать глубинную структуру невротического расстройства и то, как она определяет симптоматику. Если бы я попытался одновременно решить и другую задачу, это привело бы только к безнадежной путанице. Прежде чем могут быть точна установлены технические правила, до которых мы большей частью доходим эмпирически, необходимо собрать большое количество фактического материала о ходе лечения многих пациентов (Freud, 1905е, pp. 12—; курсив наш).Фрейд не придавал особого значения сокращенной форме такого описания, так как перенос «не являлся предметом обсуждения во время краткого лечения», длившегося только три месяца (Freud, 1905е, р. 15). Во всех опубликованных Фрейдом описаниях случаев мы находим преобладание описания истории случая над описанием хода лечения.Причиной того, что в центре опубликованных Фрейдом описаний случаев стоял генез невротических симптомов, был его тезис о том, что прояснение и достижение большего понимания являются факторами, создающими наилучшие предпосылки для терапевтического воздействия. Вот подходящая цитата: «Мы хотим получить нечто, что ищет вся наука, —понять феномены, установить между ними зависимость и, в конце концов, расширить, если это возможно, нашу власть над ними» (Freud, 1916/17, р. 100).Как считает Гринсон (Greenson, 1967, р. 17), не описания клинических случаев Фрейда, а пять его работ, посвященных технике анализа, являются для аналитика источником умения создавать наилучшие условия для терапевтических изменений. Говоря об уникальной позиции Фрейда в психоанализе, следует отметить тот факт, что он не дал единообразного описания своей техники, включавшего бы и теоретический и практический аспекты, и это имело долговременные последствия. Его описания случаев стали образцом для психоаналитических теорий, описывающих условия патогенеза, и именно в таком качестве на них ссылаются, например, Шервуд (Sherwood, 1969), Гардинер (Gardiner, 197 1), Нидерланд (Niderland, 195 9), Пер-рес (Perrez, 197 2), Шалмей (Schalmey, 1977) и Мэхони (Mahony, 198 4, 1986). Фрейд обращал больше внимания на специфические правила исследования с целью прояснения гене-за, чем на то, как сделать сами эти правила объектом изучения, чтобы определить, создают ли они пациенту необходимые и достаточные условия для изменения (см. т. 1, разд. 7.1, 10.5),

Категория: Без рубрики  Комментарии (1)
27
Мар 2010

«глубочайшие и наиболее примитивные уровни психологического развития»

Автор: admin
В случаях психических и психосоматических заболеваний предрасположенность, возникающая на протяжении жизни индивида, приобретает особую важность в качестве необходимой предпосылки возникновения болезни, в противоположность внешним «стимулам», которые выступают в качестве побудительного фактора. Поскольку оба упомянутых фактора представляют собой необходимые условия заболевания, то их роль во фрейдовской объяснительной модели велика. Мы вернемся к этим проблемам при обсуждении гипотезы специфичности в психосоматической медицине (разд. 9.7), пока же в контексте описания Фрейдом своих клинических случаев необходимо отметить, что его объяснительная модель доказала свою исключительную продуктивность, несмотря на то что обоснованность многих из его предположений о конкретных причинно-следственных связях представляется сейчас сомнительной. Логика его каузальной схемы осталась неопровергнутой, а вот некоторые взаимосвязи, описанные им на материале конкретных случаев, оказались неверными либо верными только отчасти.
Эту оговорку нам следует иметь в виду. Фрейд связывал свою логику суммирования отдельных причин с каузальными теориями Юма и Милля (Eimer, 1987). Взаимосвязь различных причинных факторов позволяет эффекту терапевтического воздействия воспроизводиться во всей их цепи (описанной выше) через «узловые точки» (Freud, 1895d).
Фрейдовская каузальная модель этиологии психических заболеваний дополняется соответствующим пониманием терапии. Чтобы человек мог найти решения проблем, которые в какой-то момент ставит перед ним жизнь, и обнаружить связи между совершенно разными ее сторонами, он должен иногда исследовать «глубочайшие и наиболее примитивные уровни психологического развития» (Freud, 1918b, p. 19; см. также т. 1, разд. 10.2).
Описания клинических случаев Фрейда представляют собой попытки, опираясь на знание ситуации пациента в данный момент, реконструировать его прошлое, выявив первопричины и характерные особенности формирования его симптомов. По отношению к симптомам психических и психосоматических болезней время как бы останавливается —их прошлое есть их настоящее.
Фобик боится абсолютно безобидной вещи сейчас точно так же, как он боялся ее десять или двадцать лет назад; навязчивые мысли и действия повторяются как неизменный ритуал в течение многих лет.
Невротические симптомы настолько тесно связаны с историей жизни пациента, что для понимания особенностей патогенеза знать ее необходимо. «Предполагается, что к описаниям подобных случаев будут относиться как к обычным историям психических болезней; однако перед последними у них есть одно преимущество, а именно —тесная связь между историей страданий пациента и симптомами его болезни» (Freud, 1895d, p. 161).
Особый интерес в этой связи представляет описание случая Человека-Волка, которое Фрейд опубликовал под названием «Из истории одного детского невроза» (191 8Ь). Этот случай послужил поводом для появления огромного количества комментирующих работ —к 1984 году их список насчитывал около ста пятидесяти названий (Mahony, 1984). Несмотря на множество оговорок относительно возможности доказать или обосновать психоаналитические объяснения, Перрес (Perrez, 1972) приходит к выводу, что описание Человека-Волка, без сомнения, является впечатляющей попыткой объяснить загадки этого случая, изложенного в форме «повествования». Термин «повествование», который ввел Фэррел (Farrell, 1961), характеризует тот аспект описаний случаев, который, вызывал у Фрейда чувство некоторой неловкости, а именно то, «что случаи, которые я описываю, будут читать как рассказы» (Freud, 1895d, p. 160). Как писатель Фрейд был удостоен премии Гёте, и его литературный стиль привлекал многих литературоведов от Мушга (Muschg, 1930) до Мэхони (Mahony, 1987; см. также: Schonau, 1968).
Яркость и увлекательность, которая чувствуется в том, как Фрейд излагает свои случаи, на наш взгляд, связана с тем, что все приводимые им описания призваны правдоподобно представить подоплеку мыслей и поступков его пациентов —это необходимо для построения объяснительных схем.
Категория: Без рубрики  Комментарии (1)
« Предыдущие записи
Следующие записи »